Реферат: Юридизация естественного языка как лингвистическая проблема

--PAGE_BREAK--
Но и лингвисты, и психологи сегодня вряд ли могут дать практически эффективные рекомендации по «очищению» русского языка от такого рода «мути» и «грязи». Изучение обсценной лексики в функционально-речевом и психолингвистическом аспектах, имеющее целью ее регулирование, практически не ведется. Юристам в их практической (законотворческой, экспертной) деятельности трудно найти опору. Хотя в наиболее содержательных исследованиях имплицитно содержатся некоторые принципы такой деятельности.

В этом плане важна глубокая лингвистическая работа [Жельвис, 1997], в которой рассматриваются в разных аспектах инвективная лексика и инвективные стратегии в 50 языках с учетом национальных и социальных особенностей общества. В юридическом аспекте весьма интересны разделы «Место вербальной агрессии в ряду других агрессивных средств» [там же, с. 35-43], «Социально-псиологические особенности инвективного словоупотребления» [там же, с. 50-59], «Особенности восприятия вербальной агрессии» [там же, с. 62-68]. Значимыми здесь могут оказаться многие положения. Например, такие: "…словами иной раз можно добиться даже большего, чем соответствующим физическим действием — например, ударом; не говоря уже о том, что «экстериоризация поступка» (тот же удар) в ряде случаев вообще может оказаться невозможной, и вербализация внутренних процессов является единственным способом их материализации" [с. 36]; «в случае возникновения конфликта одна из сторон, т.е. адресант, стремится к разрешению конфликта за счет моральной победы над адресатом. Если ему эта победа удается, конфликт разрешается для адресанта, но никоим образом — для адресата» [с. 62]; «для адресата существенно, обращена ли она (вербальная агрессия) против непосредственно присутствующего человека или употреблена в его отсутствие. В последнем случае она часто вполне допустима и не носит характера откровенного личного выпада» [с. 64]. Обратим внимание читателя на то, что более конкретная и содержательная попытка спроецировать проблему сквернословия в лингвоюридическую плоскость содержится в статье В.И. Жельвиса, помещенной в настоящем сборнике статей.

2

Проблема вхождения ЕЯ в юридические тексты (его адаптация в юридической сфере и обретение им новых значимостей) исключительно многогранна и сложна. Юридические тексты строятся на основе ЕЯ, но отношения его с ним разнообразны и неоднозначны.

На одном полюсе их взаимодействия ЕЯ в своей природной ипостаси как бы органически врастает в юридическую сферу, трансформируясь в юридические тексты (документы), которые сохраняют многие признаки естественной речи, лишенные внутренних юридических условностей и значимостей: субъективные пресуппозиции и модальности, нетерминологические слова в нечетких, размытых значениях, разговорные синтаксические конструкции, свободная композиция текста- все то, что свойственно речи людей, далеких от юриспруденции. Мы имеем в виду документы типа жалоб, заявлений, протоколов допроса, отражающих обыденную речь в ее естестве. Заметим при этом, что уже первичная юридическая обработка таких текстов существенно уводит их от естественных смыслов и форм в сторону юридических смыслов и форм, поскольку предполагают иные презумпции построения текста, иные модальности и — соответственно — иные способы воплощения. Так, следователь, ведущий допрос, выстраивает свою логику сюжета, используя «речевой продукт» допрашиваемого в качестве своеобразного субстрата (см. об этом: [Губаева, 1994]). Основной пресуппозицией при такой юридизации естественных текстов является осознанная или неосознанная необходимость включения естественных текстов в парадигму ЮЯ, формируемую в конечном итоге системой законов. Это, так сказать, приведение их к виду, удобному для осуществления юридической деятельности. В своей природной сути они часто для этой цели мало пригодны.

Следует заметить, что подобные проблемы при взаимодействии ЕЯ и ЮЯ имеют место и в первом аспекте. При осуществлении юрислингвистической экспертизы естественных речевых произведений (например, с целью установления их инвективности) происходит их своеобразный перевод на ЮЯ ( цель здесь та же — «подведение» под реальные статьи закона. Без этого юрислингвистическая экспертиза остается «чистым» лингвистическим исследованием.

Высшая форма юридизации ЕЯ возникает в законотворческой деятельности. Законодатель в настоящее время не имеет другой формы воплощения своего волеизъявления, нежели чем через ЕЯ. Разумеется, в текстах законов разных уровней, постановлений, приказов (например, ректора вуза), судебного приговора и т.п. используются элементы условного (в той или иной мере) ЮЯ, по отношению к которому элементы ЕЯ выступают в лучшем случае как генетическая внутренняя форма.

В то же время юридизация ЕЯ в правовых текстах не может достичь абсолютной степени. И не только потому, что ЕЯ даже в статусе внутренней формы для юридических терминов так или иначе продолжает воздействовать на его восприятие (это одна сторона вопроса), но и потому что в юридическом тексте необходимо сохраняются непосредственные содержательные элементы ЕЯ. К ним относятся, например, нетерминологизированная лексика, перешедшая в ЮЯ из ЕЯ со всеми присущими последнему свойствами: субъективными модусами и оценками [11], неопределенностью объема и содержания лексических единиц и смысловых границ между ними [12], грамматическими значениями слов и словоформ [13], служебных слов и связок, смыслами синтаксических конструкций, знаков препинания, логических ударений — то есть, всего того из сферы ЕЯ, от чего никак не может [14] избавиться автор юридического документа, пишущий на естественном русском языке.

В еще большей мере естественная субъективность ЮЯ обнаруживается при подходе к юридическим текстам со стороны их потребителей, особенно — рядовых носителей русского языка, не имеющих профессионального отношения к юриспруденции. В этом случае возникает широкая, ограниченная лишь общей логикой, здравым смыслом и культурой возможность разной модусной и смысловой интерпретации высказываний, составляющих текст юридического документа.

Естественность субъективизации юридических документов во многом проистекает из эволютивного характера создания многих из них. Принятию тех или иных законов в коллегиальных органах, например, предшествуют широкое обсуждение в прессе, слушания и прения [15], наконец, дискуссии в комиссиях, непосредственно составляющих законопроекты. Несомненно, что в таком процессе эволютивной юридизации текста происходит все больший его отход от «статуса» естественного текста, но вряд ли этот процесс достигает абсолюта, и при специальном анализе в нем, конечно, можно обнаружить «человеческие следы». В сферах формирования юридических текстов менее высокого статуса приближенность их к ЕЯ со всеми его атрибутами субъективности более очевидна, особенно это касается взаимодействия рядовых носителей языка и официальных органов, например, в разного рода заявлениях, жалобах, возражениях, являются, по сути, формами обыденной юридизации ЕЯ: авторы таких текстов ориентируются на некие представления об официальном стиле, которые формируются у них стихийно [16]. Их изучение, на наш взгляд, исключительно важно для решения проблем соотношения ЕЯ и ЮЯ: «наивная юриспруденция» (в юридическом, социальном, психологическом и лингвистическом аспектах в их единстве) еще ждет своего систематического изучения (см. отдельные работы в этом аспекте: [Байниязов, 1998; Гойман, 1990; Заблуждающийся разум?, 1990; Куприянов, 1998; Образы права, 1996; Пендиков, 1998; Сорокин, 1994; Сперанская, 1999].

3

Исследование вопросов на стыке ЕЯ и ЮЯ имеет не только сугубо теоретическую значимость. В нем обнаруживается совершенно отчетливый практический аспект, связанный с тем обстоятельством, что исходный текст — предмет юрислингвистической экспертизы — чаще всего создается или интерпретируется рядовыми говорящими, пишущими, читающими по законам ЕЯ и обыденных норм, а окончательный вывод эксперта должен соотнести конфликтную коммуникативную ситуацию с системой юридических норм (со статьями закона) и, следовательно, — должен быть сформулирован на строгом ЮЯ.

Например, одно из важнейших проявлений ЕЯ, о котором мы говорили выше, — наличие противоположностей (и подчас — противоречий) позиций (интересов) автора и реципиента. Еще раз подчеркнем: позицию автора могут представлять не только создатель текста, но и редактор (их непростыми внутренние отношения с автором по отношению к читателю чаще всего тожднственны), а позицию читателя с точки зрения их интересов по-разному «занимают» разные группы читателей.

Среди них особое место в юрислингвстическом отношении занимает (читатель)-персонаж. В связи с этим заметим, что вопрос о наличии норм восприятия и интерпретации текста, а также норм реакции на него со стороны слушающего и читающего в лингвистике вообще не ставится [17]. А это важнейший тип норм, из которого вытекает принципиальное «право» на определенную реакцию, скажем, по поводу негативного воздействия внутренней формы высказывания (см. выше).

В одной из своих статей [Голев, 1973] мы ставили вопрос о различиях предписательного и описательного подходов к семантике слова. Толковые словари стремятся фиксировать предписываемые носителям языка семантические нормы. Их составители как бы говорят: носители языка должны (такова норма!) ассоциировать со словом то содержание, которое помещено в словаре, например: АЛЬБАТРОС — «Крупная морская птица отряда буревестников с коротким массивным туловищем и длинными узкими крыльями» [Словарь, 1991, с. 143]. Существуют, однако, и реальные значения, которые объективно связываются рядовыми носителями языка с теми или иными словами и выявление которых может быть осуществлено только описательно — с помощью эксперимента (опроса). Скажем, со словом АЛЬБАТРОС, у большинства людей (неспециалистов) ассоциируется обобщенный образ, объективируемый фразами типа «какая-то морская птица», и дополненный разного рода ассоциациями, отражающими опыт общения с денотатом и пользования словом, этот денотат (альбатроса) обозначающим. Описательный толковый словарь, если ему суждено когда-нибудь быть созданным, призван фиксировать именно такие значения: не те, что должны быть, а те, что есть.

Мы полагаем, что для юрислингвистической экспертизы это важно по той причине, что поведение людей в конфликтных речевых ситуациях, употребление ими слов и особенно реакции на них определяются реальными нормами, реальными значениями, которые эксперту необходимо знать. А чтобы знать их надо выявить, квалифицировать — а это и будет обозначать реализацию описательного подхода к семантике (опыт такой квалификации на примере инвективной лексики представлен в п. 4 нашей статьи).

Сказанное касается и слов юридического метаязыка (равно как и их естественных синонимов и членов семантического поля), например, таких, как ОСКОРБЛЕНИЕ, ОБИДА, МОРАЛЬНЫЙ УЩЕРБ, ВРЕД, НРАВСТВЕННОЕ СТРАДАНИЕ, (ПЕРЕЖИВАНИЕ), ПОРОЧИТЬ, УНИЖАТЬ, ЧЕСТЬ, ДОСТОИНСТВО, (ДЕЛОВАЯ) РЕПУТАЦИЯ, ДОБРОЕ ИМЯ, ПРИЛИЧИЕ (В НЕПРИЛИЧНОЙ ФОРМЕ), КЛЕВЕТА, ЗАВЕДОМО (ЗАВЕДОМО ЛОЖНЫЕ СВЕДЕНИЯ), БУКВАЛЬНЫЙ СМЫСЛ — то есть всех тех слов и выражений, которые представлены в юридических документах, например, в статьях 129 (Клевета) и 130 (Оскорбление) УК РФ и статей 150 (Нематериальные блага) и 431 ГК РФ и др. Многие из таких слов, как мы отметили выше, имеют не в полной мере терминологизированный смысл [18]. От того, как реально функционируют эти слова-понятия в обществе в собственно смысловом, нормативно-стилистическом, психолингвистическом, социолингвистическом аспектах языка-речи во многом зависит реальное общественное действие понятий, выражаемых ими, и — соответственно — закона, регулирующего это действие (путем санкций, в случае их нарушения).

Рассмотрим в этой связи более подробно словосочетание БУКВАЛЬНОЕ ЗНАЧЕНИЕ, употребленное в статье 431 ГК РФ: «судом принимается во внимание буквальное значение содержащихся в нем (в толковании) слов и выражений». Вполне понятны те установки, которые привели юристов к этому примечанию, призванному противостоять субъективному толкованию закона. Однако термина БУКВАЛЬНОЕ ЗНАЧЕНИЕ в лингвистических словарях нет — это обиходное выражение. В толковом же словаре [19], объясняющем обиходные слова, значение прилагательного БУКВАЛЬНЫЙ определяется так: 1. Точно соответствующий чему-либо. Буквальный перевод. Буквальное воспроизведение текста. 2. Прямой, не переносный, не метафорический. <> В буквальном смысле, значении (слова). Народ был действительно грамотный, и даже не в переносном, а буквальном смысле. Наверно более половины из них умело читать и писать (Дост. Зап. из Мертв. дома). Отец слушал его, открыв рот — не в переносном, а в буквальном смысле этого слова (Кавер. Откр. книга) [Словарь, т. 1, 1991, с. 807]. Совершенно очевидно, что второе из приведенных значений не может быть понято «буквально», иначе придется толковать выражения типа ЛИПОВЫЕ ДОКУМЕНТЫ «не метафорически» как «документы, сделанные из липы». Во многих выражениях именно переносный смысл является главным, сущностным, тогда как видение исключительно прямого смысла нередко выглядит прямолинейным, упрощенным, не соответствующим точному смыслу высказывания; БУКВАЛЬНЫЙ чаще всего означает «механически выводимый из суммы смыслов частей», тогда как «точный» смысл целого далеко не всегда соответствует этой сумме. Не случайно с этим смыслом слова БУКВАЛЬНЫЙ соотносятся слова БУКВАЛИЗМ, БУКВАЛИСТ, БУКВАЛИСТСКИЙ, имеющие негативно-оценочный смысл: БУКВАЛИЗМ — «формальное следование чему-либо; строгое соблюдение внешней стороны чего-либо в ущерб существу дела» [Словарь, т.1,1991, с.807]. Ср. следующий диалог трех персонажей книги Л. Успенского по поводу заголовка газетной статьи «БУКВАЛЬНО ДВА СЛОВА». «Увидев этот заголовок, повздорили между собой три моих приятеля. Первый, скептик и иронист, ехидно заметил: — Ну конечно! „Буквально два слова!“. А напишете две тысячи два. Зачем эти гиперболы: „Буквально“? — А затем, — откликнулся второй, что вы то и есть презреннейший из буквалистов. Вас смущает простейший языковой троп. Преувеличение или преуменьшение. — Он не буквалист, он буквоед — вступился третий. — Если сказано: „Петух сидел на коньке“, он спросит: „На кауром или саврасом?“. Или потребует, чтобы сказал: „Сидел на стыке плоскостей двухскатной крыши“ [Успенский, 1973]. Таким образом, отсылка к „буквальным значениям“ не только не способствует приближению к сути, но и основательно запутывает ее, если опять же не упрощать реальный смысл данного словосочетания. Причина этого лежит в „неюридизированном“ использовании единицы ЕЯ. Ср. также аналогичную ситуацию с использованием в тексте судебного постановления слова МНОГОСЛОЖНЫЙ, проанализированную в статье Н.Д. Голева и В.А. Пищальниковой в настоящем сборнике статей.

Сказанное касается и нетерминологизированных слов ЕЯ, попадающих в сферу действия того или иного закона (хотя уже сам факт того, что они напрямую соотносятся с ЮЯ, так или иначе терминологизирует их). В первую очередь мы говорим здесь о словах, часто попадающих в орбиту статей закона о клевете и оскорблении. К ним относятся слова типа РВАЧ, ХАПУГА, ХАЛТУРЩИК, БАБНИК, ТРЕПЛО и т.п., в которых соединяются аспекты клеветы (несоответствия действительности) и оскорбления (неприличной формы обозначения), и слов типа СВОЛОЧЬ, ГАД, КОЗЕЛ, которые являются „чистыми“ словами-инвективами вне денотации (отношения к действительности), предназначение которых в языке связано не просто с выражением негативного отношения к „объекту обозначения“ (для этого есть „приличные“ формы), но и с демонстрацией пренебрежения к нему, уничижения и оскорбления его, для чего и избираются неприличные формы. Продолжая заявленную выше линию, заметим, что неприличие является нарушением нормы табуистической (запретительной) природы. Данные слова, однако, в обыденной коммуникации „запрещено“ употреблять не вообще (говоря вообще, эти слова — цензурные, хотя и относятся к просторечной лексике, а некоторые из них, может быть, даже литературные, то есть вообще не „запрещенные“); однако применительно к конкретному человеку их употребление является „вызовом“ общественной морали и воспринимается „конкретным“ человеком в силу этого как оскорбление [20]. Иными словами, инвективная значимость в них возникает лишь в специально направленном, демонстративном, употреблении.

Окказиональная юридизация инвективогенных слов, происходящая при исполнении закона о чести и достоинстве личности (в том числе при экспертизе, в судебной практике), обладает, на наш взгляд, явно недостаточной практической силой. И здесь трудно рассчитывать на прецедентное право: слишком большой массив слов задействован в инвективной сфере, причем список их бесконечно обновляется (лингвистам известна склонность экспрессивно-эмоциональной лексики к непрерывному обновлению, особенно в просторечии, арго), изменения здесь происходят не только количественные, но и качественные. ибо у таких слов часто меняются смысловые и функционально-стилистические признаки и вслед за ними — качество и степень инвективности. Мы уже не говорим о том, что в разных контекстах и ситуациях, по отношению к разным лицам и в употреблении разных лиц одно и то же слово на шкале инвективности достаточно легко меняет свое место (это уже отдельная большая и сложная тема).

Тем не менее (а скорее всего — тем более) процесс терминологизации инвективной лексики в практической юрислингвистике должен приобрести легитимные формы. Означает ли это, что должен быть узаконен некий список слов, применение которых запрещено не только стихийной цензурой — табу, но и официальным правом? Без специального обсуждения и исследования на этот вопрос трудно ответить однозначно как утвердительно, так и отрицательно. Ясно, однако, что такое обсуждение было бы весьма нужным для теории юрислингвистики, для которой проблема взаимоотношений между углами „юрислингвистического треугольника“ принципиальна. Говоря об „углах“, мы имеем в виду следующие компоненты: 1) непосредственный (отражательный, детерминированный внеязыковыми связями) языко-речевой смысл, возникающий при соотнесении знака с действительностью, 2) внутрисистемные значимости, условные по отношению к отражательному содержанию, 3) условные (в более высокой степени) значимости, возникающие в собственно юридической парадигме.

4

Что касается практики юрислингвистической экспертизы инвективной лексики, то мы полагаем, что для ее осуществления на первом этапе юридизации целесообразным явилось бы составление нормативного юрислингвистического словаря инвективных слов и выражений, научное предназначение которого — отразить результаты описания их инвективного функционирования в узусе. Главный теоретический вопрос при его составлении — существует ли в социуме достаточная устойчивая по силе и качеству (стереотипная) реакция на те или иные инвективные слова, которую можно квалифицировать как некую норму (индекс инвективности слова) и на которую можно опираться в юрислингвистической экспертизе? Позитивный ответ на него предполагает поиск адекватной методики измерения такого индекса.

Для теории юрислингвистики важно подчеркнуть правомерность подхода к значению как узуальному явлению. Этот подход вполне согласуется с современными антропоцентрическими принципами. Ср.: „Значения слов — это, грубо говоря, то, что мы “имеем в виду», или «держим в голове», когда произносим слова, А поскольку то, что мы «имеем в виду», может меняться в зависимости от контекста или ситуации, мы должны уточнить, что значение — это только постоянные, не меняющиеся условия употребления слов. Эти постоянные условия могут быть установлены разными способами, включая изучение методом интроспекции, а также с помощью изучения фразеологии, стандартных метафор, методом опроса информантов, с помощью различного рода психолингвистических экспериментов и т.д." [Вежбицкая, 1996, с. 243]. Наши первоначальные исследования инвективной лексики показывают возможность и перспективность таких поисков. В их результате методом опроса информантов были выявлены «постоянные», устойчивые значимости употребления слов в определенном аспекте. Уже в этом, довольно простом, варианте анкетирования отражается тот факт, что положение слова на шкале инвктивности более или менее устойчиво.

Наша анкета была такова.

АНКЕТА ДЛЯ СБОРА МАТЕРИАЛА ДЛЯ СЛОВАРЯ

ИНВЕКТИВНОЙ ЛЕКСИКИ РУССКОГО ЯЗЫКА

1. Какое из каждой пары слов кажется Вам более обидным?

РАЗИНЯ и РАЗЗЯВА

ГЛУПЕЦ и ТУПИЦА

ОСЕЛ и ИШАК

ДЫЛДА и ВЕРЗИЛА

ПОДЛЕЦ и ДРЯНЬ

2. Из предложенного списка слов выпишите три наиболее и три наименее обидных.

ДУРАК, ДУРЕНЬ, КРЕТИН, БАЛБЕС, НЕУЧ, НЕГОДЯЙ, ДЕБИЛ, НЕВЕЖДА, БОЛВАН, БАРАН, ДУБИНА, БАЛДА, ИДИОТ, ТУПИЦА, ГЛУПЕЦ, ТУПАРЬ.

Доп. Вопросы:

а) какое слово в данном списке лишнее по смыслу?

б) какие слова в данном списке являются, на ваш взгляд, обидными, но не оскорбительными?

3. Из предложенного списка слов выпишите три наиболее и три наименее обидных:

НЕГОДЯЙ, ГНИДА, ПАСКУДА, ПАСКУДНИК, МЕРЗАВЕЦ, НЕГОДЯЙ, ТВАРЬ, МРАЗЬ, ПОДЛЕЦ, ПРОТИВОЗИНА, СВОЛОЧЬ, МОРДОВОРОТ, ФАШИСТ, УРОД, ГАД, ГАДИНА.

Доп. вопросы:

а) какое слово в данном списке «лишнее» по смыслу?

б) какие слова в данном списке являются, на ваш взгляд, обидными, но не оскорбительными?

4. Из предложенного списка слов выпишите три наиболее и три наименее обидных:

ШАКАЛ, ПЕС, БАРАН, СОБАКА, КУРИЦА, КРЫСА, ВОРОНА, ОСЕЛ, СВИНЬЯ, ПОРОСЕНОК, КИКИМОРА, ТРУТЕНЬ, КОБЫЛА, СЛОН, ГАДЮКА, ЗМЕЯ, СМОРЧОК.

Доп. вопросы:

а) какое слово в данном списке: лишнее по смыслу?

б) какие слова в данном списке являются, на ваш взгляд, обидными, но не оскорбительными?

Получившиеся результаты отражены в таблицах.

1

разиня

9

раззява

39

2

глупец

4

тупица

62

3

осел

34

ишак

30

4

дылда

55

верзила

10

5

подлец

6

дрянь

56

 

1

дурак

10

2

дурак

24

а)

дурак

1

б)

дурак

10

дурень

1

дурень

30

дурень

1

дурень

13

кретин

51

кретин

1

кретин

4

кретин

4

балбес

1

балбес

22

балбес

0

балбес

12

неуч

6

неуч

46

неуч

17

неуч

19

негодяй

7

негодяй

19

негодяй

20

негодяй

5

дебил

77

дебил

0

дебил

3

дебил

0

невежда

2

невежда

35

невежда

18

невежда

15

болван

5

болван

14

болван

0

болван

6

баран

24

баран

5

баран

16

баран

8

дубина

6

дубина

2

дубина

0

дубина

7

балда

2

балда

37

балда

2

балда

15

идиот

66

идиот

2

идиот

1

идиот

0

тупица

25

тупица

5

тупица

0

тупица

2

глупец

0

глупец

36

глупец

1

глупец

19

тупарь

9

тупарь

5

тупарь

3

тупарь

7

 

1

негодяй

1

2

негодяй

60

а)

негодяй

5

б)

негодяй

25

 
гнида

52

гнида

3

гнида

5

гнида

0

 
паскуда

44

паскуда

1

паскуда

0

паскуда

0

 
паскудник

0

паскудник

9

паскудник

0

паскудник

2

 
мерзавец

4

мерзавец

23

мерзавец

0

мерзавец

7

 
тварь

58

тварь

3

тварь

0

тварь

0

 
мразь

31

мразь

20

мразь

0

мразь

5

 
подлец

5

подлец

41

подлец

11

подлец

13

 
противозина

17

противозина

19

противозина

2

противозина

5

 
сволочь

24

сволочь

10

сволочь

8

сволочь

4

 
мордоворот

7

мордоворот

26

мордоворот

25

мордоворот

13

 
фашист

13

фашист

25

фашист

26

фашист

12

 
урод

14

урод

18

урод

2

урод

7

 
гад

2

гад

21

гад

0

гад

8

 
гадина

39

гадина

7

гадина

10

гадина

3

 

1

шакал

33

2

шакал

4

а)

шакал

0

б)

шакал

6

пес

2

пес

26

пес

1

пес

14

баран

15

баран

5

баран

0

баран

3

собака

3

собака

15

собака

0

собака

2

курица

5

курица

22

курица

2

курица

14

крыса

39

крыса

6

крыса

0

крыса

3

ворона

0

ворона

39

ворона

2

ворона

15

осел

19

осел

2

осел

0

осел

7

свинья

30

свинья

3

свинья

0

свинья

4

поросенок

0

поросенок

58

поросенок

4

поросенок

20

кикимора

25

кикимора

8

кикимора

20

кикимора

3

трутень

2

трутень

21

трутень

14

трутень

14

кобыла

51

кобыла

2

кобыла

1

кобыла

0

слон

4

слон

33

слон

2

слон

23

гадюка

21

гадюка

3

гадюка

1

гадюка

7

змея

7

змея

15

змея

1

змея

8

сморчок

34

сморчок

14

сморчок

50

сморчок

9

 

Всего обработано 98 анкет. Однако число ответов на каждый вопрос не всегда совпадает, так как на отдельные вопросы были отказы, приводились число ответов больше или меньше оговоренного в анкете. Тем не менее основные тенденции достаточно явственны.

Ответы на первый блок вопросов вполне определенно свидетельствуют о том, что тенденция к определенности места слова на шкале инвективности вполне реальна. Подавляющее число испытуемых оценило слова ТУПИЦА, ДРЯНЬ и ДЫЛДА как более обидные по сравнению с ГЛУПЕЦ, ПОДЛЕЦ, ВЕРЗИЛА. Несколько меньший перевес у слова РАЗЗЯВА над словом РАЗИНЯ. Примерно одинаковые показатели у слов ОСЕЛ и ИШАК (по-видимому, сказалось то обстоятельство, что их оценочные смыслы разноаспектны).

По второй группе вопросов ответы таковы. Наиболее обидными названы — ДЕБИЛ (77) [21], ИДИОТ (66), КРЕТИН (51), ТУПИЦА (25), БАРАН (24). Наименее обидными воспринимаются НЕУЧ (48), БАЛДА (37), ГЛУПЕЦ (36), НЕВЕЖДА (35), ДУРЕНЬ (30), ДУРАК (24), БАЛБЕС (22). В списке слов, «обидных, но не оскорбительных» лидерами оказались: ГЛУПЕЦ (19), НЕУЧ (19), НЕВЕЖДА (15), БАЛДА (15).

Как показывают результаты, не исключена ситуация попадания одного слова в зоны полярных (исключающих друг друга) оценок. Но касается это преимущественно слов, оказавшихся в отдалении от ядерных в той и другой зоне. Ядерные, как правило, контрастны, и попадание их со знаком «плюс» в противоположную зону можно назвать случайным, объясняемым субъективно-личностным восприятием; скажем, лидеры по степени обидности КРЕТИН и ИДИОТ в единичных случаях названы в числе необидных, так же, как ДУРЕНЬ и БАЛБЕС в двух анкетах названы числе наиболее обидных (впрочем, это может быть и технической ошибкой). Наиболее глубоко пересекаются зоны отрицательной и положительной оценки при словах ДУРАК (10/24) и НЕГОДЯЙ (7/19) [22]. Заслуживают внимания лексемы (их можно назвать «незаметными»), которые не набирают баллов ни на одной шкале; в первом блоке вопросов это слова ТУПАРЬ (9/5) и особенно ДУБИНА (6/2).

Дополнительный вопрос дал такие результаты: лишним названы НЕГОДЯЙ — 20, НЕВЕЖДА (18), НЕУЧ (17), БАРАН (16). Здесь нужно пояснение. Мы ввели этот вопрос в анкету, полагая, что он выявляет отношение языкового сознания к содержательной стороне оценки, заключающейся в инвективном слове и проверяет, насколько осознанно подходят испытуемые к ответам на вопросы анкеты. В целом получены позитивные результаты: лишние слова в том или ином отношении выпадают из общего списка. Скажем, слово НЕГОДЯЙ содержит оценку не умственных способностей, а моральных качеств, НЕУЧ, НЕВЕЖДА — также оценивают не ум, а степень образованности.

В третьей группе вопросов «сильные» инвективы ТВАРЬ (58), ГНИДА (52), ПАСКУДА (44) практически не представлены в «слабом» списке. Но уже следующие за ними слова ГАДИНА (39), МРАЗЬ (31), СВОЛОЧЬ (24) представлены в «слабом» списке отнюдь не единичными примерами: ГАДИНА — 7. МРАЗЬ — 20, СВОЛОЧЬ — 10 [23]. Продолжают данную тенденцию УРОД (14/28), ФАШИСТ (13/25). Необидные слова «возглавляют» НЕГОДЯЙ (60) и ПОДЛЕЦ (41), что свидетельствует, по-видимому, о неупотребительности их в современном обыденном инвективном лексиконе и о восприятии их как в некотором роде книжных слов. Наверное, эта трактовка справедлива и к «необидному» слову МЕРЗАВЕЦ (23). С этим списком коррелирует список «б»: к обидным, но не оскорбительным словам отнесены НЕГОДЯЙ, ПОДЛЕЦ, ФАШИСТ. К словам с пересекающимися оценками, т.е. словам, не устоявшимся на инвективной шкале, в этом списке можно отнести ПРОТИВОЗИНА (17/19), МОРДОВОРОТ (7/26), ФАШИСТ (13/25) [24]. Объяснение найти нетрудно: МОРДОВОРТ не общеоценочное слово, а слово, характеризующее внешний вид, в определенном смысле оно не относится к инвективам; ФАШИСТ — из политического лексикона, с «налетом» книжности; ПРОТИВОЗИНА — «напротив» ощущается как детско-просторечное. Есть в этом ярко маркированном списке и свои «незаметные» слова — ПАСКУДНИК — 0/9.

Появление в четвертой группе вопросов на первом и втором местах лексем КОБЫЛА (51), КРЫСА (39) объясняется, на наш взгляд, двумя моментами: во-первых, они активны в школьном лексиконе (большинство анкет получено от учащихся старших классов, ср. прим. 23), во-вторых, подавляющее число оценивших эти слова как наиболее обидные — реципиенты женского пола, для которых они значимы как оскорбления в силу инвективной семантики, фиксирующей оценку по внешнему виду. Эти же моменты справедливы по отношению к «сильным» оценкам лексемы КИКИМОРА (25). Появление слова СМОРЧОК (34) на четвертом месте также следствие школьной аудитории испытуемых; детям, нужно полагать, часто приходится терпеть унизительные оценки их возраста и роста. ШАКАЛ (33) — оскорбительное слово, синонимичное многим словам предшествующей группы, содержащее общую оценку человека без чести и достоинства, также употребительно в подростковой среде. А вот классические СВИНЬЯ (30), ОСЕЛ (19) и ЗМЕЯ (7) не набирают здесь большого числа «баллов». Мы полагаем, что дело здесь в том, что слова-экспрессивы утрачивают со временем свою суггестивную силу, поэтому требуют регулярного обновления; это касается как мелиоративов (ЖЕЛЕЗНО, КЛЕВО, ОБАЛДЕННО, ПО КАЙФУ, ПРИКОЛЬНО…), так и (тем более!) пейоративов. Чемпионы по баллам за необидность — ПОРОСЕНОК (58), ВОРОНА (39), СЛОН (33), ПЕС (26), КУРИЦА (22). Эти же слова лидируют в списке «б». Комментариев они не требуют — таковы реалии. Впрочем, определенный критерий слабой степени «обидности» слов — их способность участвовать в иронической автоинвективе: нетрудно представить насмешливо-снисходительную фразу, обращенную к себе: Какой я же все-таки поросенок (ворона, слон, даже свинья), но вряд ли — крыса или шакал. Обращает внимание тот факт, что ПОРОСЕНОК и ВОРОНА не представлены в «сильном» списке ни одним ответом. Слово ПЕС сейчас неупотребительно ни в прямом, ни в инвективном смысле. Лексемы с неустоявшейся мерой инвективности в данной группе слов: КИКИМОРА, ЗМЕЯ, СМОРЧОК. Лишние слова СМОРЧОК (50), КИКИМОРА (20) — не обозначают животных; ТРУТЕНЬ (14) — полагаем, по причине незнания реалий: слово, по-видимому, трактовалось лишь в переносном значении — «лодырь».

Эксперимент, отвечая на главный вопрос о наличии тенденции инвективных слов к устойчивости на шкале степеней инвективности, одновременно говорит об относительном характере этой тенденции, о наличии противоположных, центробежных тенденций. Предстоит большая работа по дифференциации инвективного инварианта (среднестатистического коэффициента инвективности) в связи с его варьированием по различным социальным группам (возрастным, половым, связанным с качеством и уровнем образования и т.п.) [Жельвис, 1997, с. 54, 64], по ситуациям и контекстам употребления, по субъектам оскорбления (инвекторам) и объектам оскорбления (инвектумам).

Одной из задач юрислингвистической инвектологии, вытекающих из полученных данных, является соотнесение их с показаниями словарей типа груб., бран., простореч., вульг., презрит., пренебреж., фамильяр. (пометы из толкового словаря под ред. Д.Н. Ушакова). В такого рода пометах также находит отражение субъективная оценка сферы употребления и степени инвективности слова. Однако неизбежно встает вопрос о том, насколько такие пометы могут быть основанием юридических оценок. Мы уже высказывали мнение о слабой коррелятивности филологической направленности словарей с их использованием в юрислингвистической практике [Голев, 1999]. Во-первых, говоря о юридической нормативности инвективных слов и выражений, следует отметить, что она имеет все-таки качественно иную, по сравнению с собственно языковой (отражаемой толковыми словарями), природу. Во-вторых, лексикографические пометы связанные с оценкой слов на шкале инвективности весьма субъективны и непоследовательны, не говоря уже о том, что инвективная лексика «неохотно» включается в филологические словари нормативного типа. Так, пометы «бранное», «вульгарное» обнаруживаются лишь применительно к некоторым лексемам в отдельных словарях, например, инвектив СУКА помещен в четырехтомном «Словаре русского языка» ( МАС) со следующим толкованием: 2. Груб., простор. Употребляется как бранное слово и рядом примеров из художественной литературы (в словаре С. Ожегова такое значение данного слова уже не отмечено); инвектив КУРВА (Вульг., бран.- Проститутка) зафиксирован только в толковом словаре Д. Ушакова. Вообще, Д.Н. Ушаков более последователен в оценке слов как бранных и вульгарных (см. статьи ГНИДА, МРАЗЬ, ТВАРЬ, СВОЛОЧЬ и др.). Однако правомерность использования довоенного словаря Д.Н. Ушакова в современной юрислингвистической практике весьма сомнительна, ибо положение слов на шкале инвективности сильно изменчиво и нуждается в постоянной корректировке. Разумеется, до тех пор, пока специальные исследования не станут верифицированными в научном плане и легитимными в юридическом, филологический словарь будет единственным «законным» (в кавычках — ибо, вообще говоря, никто не узаконивал такое применение словаря) основанием юридической оценки слов в аспекте их инвективности.

Если продолжать путь юридизации инвективной лексики, начатый ее исследованием в очерченном направлении, то ее следующим этапом должен быть перевод инвективов на юридическую шкалу, соотносящую филологическую меру с законом. В статье «Оскорбление» используется термин «неприличная форма». Мы полагаем, что данные, полученные нами, так или иначе конкретизируют это весьма неопределенное понятие. На их основе неприличная форма может бытьопределена как форма с использованием лексем, лидирующих на шкале «сильной» инвективности. Уже в таком элементарном юрислингвистическом подходе к инвективной лексике есть свой теоретический и практический смысл.

Теоретически важно доказать правомерность опоры на обыденное метаязыковое сознание для квалификации семасиологических норм. Обыденное сознание — это не сознание второго сорта, оно в определенном смысле само является практическим языком (в его ментальном бытии). Что же касается способности слова нанести оскорбление и обиду, то те первоначальные, чувственные реакции и являют собой главную истину, ибо чувство обиды и оскорбленности как раз и является первой реакцией реципиента [25]. Относительно практического применения таких исследований заметим следующее: оценка степени инвективности, полученная в массовом эксперименте, дает основания утверждать, что рядовые носители знают об инвективных способностях того или иного слова, чувствуют ее и, следовательно, могут нести ответственность за их употребление в актах общественной коммуникации.

Мы далеки от мысли о возможности скорой практической реализации идеи социо- и психолингвистического измерения инвективности и внедрения его результатов в практику. И все-таки начинать эту работу нужно. В этом случае есть надежда к привыканию специалистов (экспертов, судей) и общества к тому, что нормы языковые и моральные могут быть оценены юридически, то есть с позиций запрета (в определенных условиях) и узаконенной ответственности за его нарушение. Привыкание ко всему прочему означает все более частое обращение к юридическим инстанциям в связи с оскорблением как противоправным действием.

    продолжение
--PAGE_BREAK--